Отчет о проведении секции «История и литература Христианского Востока»

21 января 2021 года в рамках XXXI Ежегодной богословской конференции ПСТГУ в очно-дистанционном формате состоялось заседание секции «История и литературное наследие Христианского Востока», председателем которой выступил доктор богословия, заведующий кафедрой Восточно-христианской филологии и Восточных Церквей ПСТГУ протоиерей Олег Давыденков.

В работе секции приняли участие ведущие востоковеды как из России (Москва: ИВ РАН, ИВИ РАН, ПСТГУ, МДА, ИСАА МГУ, НИУ ВШЭ, МПГУ; Санкт-Петербург: ИВР РАН, РНБ, СПбГУ, НИУ ВШЭ), так и из стран ближнего (Украина) и дальнего (Канада) зарубежья — богословы, историки, археологи и филологи.

Традиционно был охвачен широкий круг тем, представлены источники практически на всех языках Христианского Востока (сирийский, коптский, эфиопский, армянский, арабский), более того, был предложен анализ китайских христианских текстов, а также представлены описания значимых рукописей из российских коллекций и задействованы архивные документы, отражающие отношения России со странами Востока.

Утреннее заседание секции открыл доклад «Антикальвинистские трактаты двух предстоятелей Антиохийской Православной Церкви из рукописного собрания РНБ» д. и. н. Французова С. А. (ИВР РАН, НИУ ВШЭ — СПб., СПбГУ). Среди более 11 тысяч архивных документов, спасенных из охваченной революционным пожаром Франции Петром Петровичем Дубровским (1754–1816)), русским дипломатом, страстным библиофилом и авантюристом, своим ориентальным характером выделяется папка Авт. (Автографы) 60, хранящаяся ныне, как и вся его богатейшая коллекция, в отделе рукописей РНБ.

При обращении к ней наибольший интерес вызывает антикальвинистский трактат в двух частях Антиохийского патриарха Макария III Ибн аз-За‘ӣма (1647–1672), известного деятеля мелькитского литературного Возрождения. Правда, выяснилось, что он известен по нескольким спискам, один из которых, хранящийся в Национальной библиотеке Франции (Ar. 224; Troupeau 1972, p. 192), был издан в начале прошлого века (Антун Рабат (Макарий) 1904). Текстологически он почти полностью (за исключением минимальных разночтений в отдельных символах) совпадает с тем, что был найден в папке Авт. 60 в РНБ.

Однако есть одно важное отличие: среди свидетелей, оставивших свои подписи в конце обеих его частей в экземпляре из собрания НБФ, фигурирует Иоаким, митрополит Хомса, а в экземпляре РНБ его нет.

Французский перевод антикальвинистского трактата Макария был опубликован Евсевием Ренодо (1646–1720), французским теологом и ориенталистом (Renaudot 1841, col. 1234–1248), причем идентификация оригинала с экземпляром РНБ подтверждается отсутствием в переводе подписи Иоакима (Idid., col. 1243, 1248). Ж. Насраллах (Nasrallah 1979, p. 197) указал на то, что наряду с этим переводом Ренодо издал французский перевод сходного по содержанию трактата Антиохийского патриарха (антипариарха) Неофита Хиосского (1674–1684), выученика иезуитов (Renaudot 1841, col. 1248–1257).

А в папке Авт. 60 РНБ два этих трактата следуют друг за другом. Таким образом, заключает С. А., арабский оригинал этого произведения Неофита, скрепленной его печатью, а также печатями митрополита Бейрутского Филиппа и митрополита Тира и Сидона Иеремии, наконец-то найден. Он состоит из 20 ответов на вопросы, сравнение которых с соответствующими пунктами антикальвинистского трактата Макария составило основное содержание доклада.

Кроме этих двух докладов, идущих в папке под № 1 и № 2, в Авт. 60 представлены антикальвинистские сочинения на арабском языке маронитов (№ 3, письмом каршуни), сиро-католиков Дамаска (№ 4) и сиро-яковитов (№ 5). Докладчик заметил, что французский перевод № 4 также издан Ренодо (Renaudot 1841b). Тем самым снимаются последние сомнения относительно того, что Ренодо держал в руках тот самый экземпляр французских дипломатических документов, который позднее заполучил из библиотеки аббатства Сент-Жермен-дэ-Прэ (Saint-Germain-des-Près) Петр Дубровский.

Кандидат исторических наук Гусарова Е. В. (ИВР РАН; РНБ) представила вниманию слушателей доклад на тему «Названия месяцев различных календарных систем в эфиопской рукописной традиции». Эфиопы по сей день используют собственный, традиционный для христиан этой страны календарь, состоящий из двенадцати полновесных месяцев и одного дополнительного, тринадцатого, месяца. Названия этих месяцев неизменно встречаются в текстах исторического и агиологического характера на языке геэз (а затем и на амхарском языке), в которых они используются для указания дат. При этом в рукописной традиции встречаются и названия месяцев других народов. Как правило, они не являлись составной частью тех или иных сочинений, а представлялись в виде списков в кодексах справочного содержания.

В рамках данного исследования рассмотрены особенности представления позднесредневековых эфиопских христиан о календарях некоторых восточных народов в том, что касается названий месяцев, на основе свидетельств, пусть и немногочисленных, представленных в рукописных материалах. В докладе уделено особое внимание порядку, в котором авторы распределяли месяцы, а также транслитерации этих иностранных слов в эфиопской графике, что позволяет построить гипотезы о путях проникновения в Эфиопию этих названий и создать представление об осведомленности эфиопских книжников позднего средневековья о календарях других христианских народов и культур.

Головнина Н. Г. (Москва, ПСТГУ) выступила с докладом «Реалии коптского общежительного монашества в русских исследованиях и переводах втор. пол. XIX в.». Первые русские обзоры истории общежительных монастырей прп. Пахомия и их внутреннего устройства были сделаны во втор. пол. XIX в: П. С. Казанский (1854), свт. Феофан Затворник (1892), архим. Палладий (Добронравов, 1899), первые русские переводы литературы пахомианского круга относятся к этому же времени: иеромон. Климент Зедергольм (1858), свт. Феофан Затворник (1892).

В докладе поднимается вопрос, сохраняют ли эти работы научную и познавательную ценность. Для его решения были рассмотрены следующие проблемы: 1. Источники, доступные этим ученым, по сравнению с современным состоянием науки. 2. Фактологический объем и его соразмерность с известными на сегодняшний день историческими сведениями. 3. Методы работы с источниками. 4. Принципы перевода и спорность современного критического отношения к ним.

В результате проведенного анализа можно утверждать следующее. С одной стороны, в этих исследованиях не ставится вопрос критики источников, и это, пожалуй, главный и единственный недостаток авторов, с точки зрений современных требований к научной работе. С другой, все главные вехи в становлении пахомианских монастырей им были известны, все основные участники и необходимые сведения о них тоже.

Последнее можно объяснить парадоксальностью ситуации, состоящей в том, что дошедшие до нас греческие и латинские источники — не важно, являются ли они оригинальными, как например греческое Житие Пахомия, или переводными, как монастырские правила (основной корпус сохранился в латинском переводе блж. Иеронима Стридонского) — содержат достаточно информации, а оказавшиеся в распоряжении ученых коптские тексты не всегда добавляют новую.

И, наконец, опытное знание монашеской традиции у свт. Феофана и иеромон. Климента делает их переводческие решения часто более внятными и содержательными, чем механическое калькирование иностранной лексики современными учеными.

В докладе «Завет святому и магические тексты: как обещания Бога и святого приобретают новые смыслы» PhD Рогожиной А. А. (Москва, ВШЭ) были рассмотрены примеры особых формул — т. н. обещание или завет святому — в армянских магических свитках, и проанализирована их функциональная трансформация по сравнению с их агиографическим прототипом.

В различных письменных традициях Христианского Востока жития и мученичества зачастую обещают, что святой обязательно предоставит или определенные блага, или покровительство и защиту тем, кто будет почитать его память. Например, в коптских и особенно эфиопских житиях такое обещание (кидан) становится обязательным элементом текста и приобретает неизменный, формализованный характер, тогда как в других традициях оно встречается в усеченном или сокращенном виде, а в более поздних текстах и вовсе исчезает.

Однако эти же стандартные клише переходят в магическую литературу, которую можно рассматривать как своеобразное проявление народного «почитания» святых. И хотя такой «завет» сохраняет практически неизменную форму, он начинает выполнять совсем иную функцию.

Кандидат филологических наук Худяков Д. А., (Москва, ВШЭ) в докладе «Христианские тексты и традиционная мысль в средневековом Китае: проблема синкретизма» рассмотрел структуру китайского священного текста и выделил его особенности: на примере христианского "Канона первоначала" / или "О творении" (Сюань-юань чжи-бэнь цзин 宣元至本經).

Доклад тематически был поделен на три части: в первой части были кратко затронуты основные типы и особенности китайских священных текстов (цзин 經) в сопоставлении с христианским Священным Писанием; во второй части со структурной и содержательной точки зрения были охарактеризованы те китайские тексты, которые посвящены конкретно проблеме "первоначала" или "происхождения вселенной"; в третьей части было проведено краткое лексическое, структурное и содержательное (идейное) сопоставление эталонного китайского текста о "началах" с христианским текстом эпохи Тан под названием "Сюань-юань чжи-бэнь цзин" 宣元至本經, дошедшим до нашего времени в нескольких вариантах.

Кандидат исторических наук Кобищанов Т. Ю. (Москва, ИСАА МГУ) представил доклад на тему «Современные концепции восприятия Христианской Европы исламским Ближним Востоком в раннее Новое время». В отличие от многих вопросов сюжет восприятия Запада (Френгистан) на Ближнем Востоке в раннее Новое время лишь в последнее время стал предметом оживленной академической дискуссии.

Наиболее влиятельным и обильно цитируемым, хотя и не менее часто критикуемым трудом по данной проблематике является монография Бернарда Льюиса (Bernard Lewis) «Мусульманское открытие Европы» (The Muslim Discoveryof Europe), заложившая многие паттерны последовавших изысканий.

Общим лейтмотивом этих исследований стала позиция, что османское геополитическое мировосприятие, – если у них вообще таковое было, – ограничивалось преимущественно внутренними делами и, за ничтожными исключениями, не простиралось за границы «территории ислама» (дар уль-ислам) в целом и владений падишаха в частности. Подобный упрощенный и мифологизированный подход оспаривается рядом исследователей, несогласных с идеей бинарного противопоставления исламской и западной цивилизаций.

Тем не менее, пока сторонники цивилизационного и интегралистского подхода спорили между собой, незыблемым оставался взгляд на «врожденное» безразличие и незаинтересованность османского общества к тому, что происходило на Западе. Несмотря на то, что бинарные категории, подобные «Восток vs. Запад» все еще весьма популярны в исторической науке и, возможно, неизбежны, современные исследования значительно изменили наше восприятие мира на пороге Нового времени как разделенного на культурно несовместимые и религиозно враждебные лагеря-цивилизации.

В соответствии с подобным ревизионистским подходом, на историографию Востока накатилась новая волна исследований, вдребезги разрушившая основы парадигмы противостояния Запада Востоку, а христианской цивилизации – исламской. Большинство их было написано под влиянием потрясшего основы востоковедения труда Orientalism Эдварда Саида (Edward Said). Подобно тому, как Э. Саид низверг европейские дискурсы, создавшие и увековечившие в колониальный и постколониальный период воображаемый образ «Востока», его последователи стремились установить истоки европейского ориентализма, помещая его в различные эпохи: от Античности до Средневековья и даже до раннего Нового времени.

Однако подобный подход имеет свой побочный эффект: он закрепляет разделение Запада и Востока и дает дополнительные доводы представлению об исконном антагонизме между христианской и мусульманской цивилизациями. В ответ на этот, сравнительно новаторский, подход все большее число исследователей принялось убедительно доказывать, что парадигма Э. Саида не может быть применена к более ранним временам, поскольку условия, породившие Ориентализм XIX столетия, в предыдущие века отсутствовали.

Вечернее заседание открыл доклад «Единство коллективного самосознания в полиэтничном государстве» д. и. н. Арутюновой-Фиданян В. А. (Москва, ИВИ РАН). В медиевистике до сих пор нет системного объяснения гибели Византийской империи — одной из самых влиятельных цивилизаций Средневековья.

Главной причиной обычно считали то, что византийская империя, более тысячи лет успешно отражавшая и внешние вызовы, и внутренние мятежи, не выдержала удара военной машины тюрок-османов. Современные исследователи постепенно расширяют круг причин падения Византии, вводя, кроме привычных военно-политических, экономические, социально-административные, аллологические и др. аспекты, а также «латентную тюркизацию», которую Р. М. Шукуров считает одним «из разрушительных факторов, подрывавших самоидентичность и традиционные ценностные приоритеты византийцев».

По мнению автора настоящей статьи, одной из главных причин упадка Византии было именно отсутствие общей всеимперской самоидентичности. Идентичность — это общее происхождение, территория, язык и письменность, вера, нравы, обычаи, культурные традиции, государственность и историческая память.

Полиэтничных, поликонфессиональных и разноязычных «византийцев» объединяло, в сущности, только общее византийское гражданство. Полиглоссия (несмотря на усилия церковных и государственных деятелей византийской империи) исключала моноязычие, более того, в империи возрастало влияние местных языков: славянских, западноевропейских, ближневосточных, кавказских.

Источники свидетельствуют о разном происхождении подданных империи, их несхожих жизненных укладах и конфессиональных различиях. Иными словами, основные составляющие не были представлены в имперской идентичности, т. е. не было коллективного самосознания как объединяющего фактора — необходимого условия сохранения цивилизационного облика многоэтничной империи.

Диакон Сергий Пантелеев, кандидат богословия (Сергиев Посад, МДА), представил вниманию слушателей доклад на тему «Богословская терминология в Армянской церкви в V–VIII вв.». Причины отвержения Армянской Апостольской Церковью богословия Халкидонского собора, равно как и история этого явления, остаются во многом невыясненными.

Прежде всего — по причине скудости источников, отражающих события и богословие V–VI вв. Восприятие со стороны читателя, не погруженного в мир древнеармянской литературы, процессов, происходивших в Армянской церкви на ранних этапах ее «антихалкидонского бытия», затруднено, кроме того, некоторыми мнениями, получившими распространение в современной литературе.

В частности, нередко повторяется утверждение, что одна из причин неприятия Халкидонского собора состояла в недостаточности богословской терминологии: «…Слова φύσις, οὐσία, ὑπόστασις переводились на армянский язык всего одним словом “пнутион”, что никак не способствовало различению терминологических тонкостей». Обращение к текстам армянской традиции являет совершенно иную картину. Видно разнообразие богословских терминов.

Так, можно уверенно говорить, заявляет диакон Сергий Пантелеев, что для передачи φύσις регулярно используется բնութիւն (bnutcyun). Это видно как в переводных памятниках, так и в собственно армянских. Передача ὑπόστασις не столь однозначна. Для его перевода употреблялись слова առանձնաւորութիւն (aṙanjnaworutcyun), անձն (anjn) и даже զօրութիւն (zorutcyun) (наиболее частое значение — «сила»). Для πρόσωπον – դէմք (dēmkc),երես (eres), կերպարան (kerparan), для «οὐσία» — էութիւն (ēutcyun).

Докладчик отмечает, что иногда наблюдаются колебания в выборе того или иного синонима и смешение понятий. Порой непроясненным остается вопрос о значении составляющих приведенного «терминологического конгломерата». Но в любом случае нет никаких оснований принять утверждение, согласно которому у армянских богословов на раннем этапе полемики с халкидонским богословием «не хватило слов».

Копоть Е. М. (Москва, МПГУ) в докладе «”Небесные канцелярии” святогробского братства в Иерусалиме (во II половине ХIХ века - нач. ХХ вв.)» осветил проблему финансового кризиса Иерусалимского патриархата во II половине ХIХ века - нач. ХХ вв. На протяжении рассматриваемого периода российский МИД получал регулярные просьбы о денежной поддержке со стороны Иерусалимского патриархата, что сделало экономическое положение патриархии объектом пристального внимания императорского министерства.

С другой стороны, многократный рост крестьянского (в основной своей массе) паломнического движения в Святую землю породил качественно новые явления, требующие своего осмысления как со стороны российского государства, так и Императорского православного палестинского общества. На основе архивных материалов было рассмотрено финансовое положение иерусалимского патриархата и проблемы организации русского паломничества в Палестину.

Выступление д. и. н. Панченко К. А. (Москва, ИСАА МГУ), к. и. н. Павла Ермилова, свящ. (Москва, ПСТГУ), к. филол. н. Петровой Ю. А., (Киев, ИВ им. А.Е. Крымского НАН Украины) «Православный Восток перед лицом католического вызова в нач. XVIII в.: переписка Александрийского патриарха Герасима Паллады с христианами Антиохийской Церкви» было посвящено первым результатам коллективного проекта по изданию и комментированному переводу послания Александрийского патриарха Герасима Паллады православной общине города Триполи (сент. 1702 г.) и ответов патриарху от триполийских и халебских христиан.

Несколько десятилетий, предшествующих расколу Антиохийской Церкви 1724 г. на православную и униатскую ветви, остаются крайне мало изученным периодом церковно-политической истории Православного Востока. Переписка Герасима, лишь частично введенная в научный оборот, позволяет составить представление о духовных исканиях и идейно-политической борьбе в Антиохийском патриархате рубежа XVII–XVIII вв.

В центре переписки стоит вызвавший большие споры вопрос о моменте преложения Святых Даров в таинстве Евхаристии, составлявший одну из традиционных тем полемики православных и католических богословов. Точка зрения Православной Церкви, изложенная Герасимом Палладой, вызвала резкие возражения со стороны христиан Халеба, за которыми, предположительно, стояли сотрудники иезуитской миссии. В докладе были рассмотрены как богословские вопросы дискуссии, так и текстологические особенности рукописей послания Герасима, и исторический контекст, в котором разворачивалась эта переписка.

Священник Александр Трейгер, PhD (Канада, университет Дальхаузи) выступил с докладом на тему «Новооткрытый текст по истории Православной Церкви в Египте: Послание патриарха Александрийского Марка III (ок. 1180-1209) игумену Георгию Дамиеттскому». В докладе был рассмотрен важный памятник арабо-православной письменности: послание православного («мелькитского») патриарха Александрийского Марка III (ок. 1180–ок. 1209) своему духовному чаду Георгию, настоятелю монастыря св. Иеремии близ Дамиетты, сохранившееся в единственной рукописи XVII века.

Данный текст не упоминается ни в одном обзоре арабо-христианской литературы. Его значение заключается в том, что он проливает свет на историю Православия в Египте в эпоху арабского владычества и позволяет переосмыслить творчество Марка Александрийского – автора, получившего известность в качестве составителя канонических вопросов на греческом языке, на которые сохранились ответы византийских канонистов Иоанна Кастамонита и Феодора Вальсамона.

Иеродиакон Максим Судаков (Сергиев Посад, МДА) в своем сообщении «Концепт красоты в богословии Мартирия-Сахдоны (VII в.)» проанализировал аскетические сочинения известного восточно-сирийского писателя Мартирий-Сахдона, где много внимания уделяется теме обожения человека, в связи с которой он регулярно употребляет понятие «красота» (šuprā). Этим словом он обозначает как свойство Бога, так и свойство человека как образа Божьего.

В последнем случае Мартирий понимает красоту как качество добродетелей и как свойство твари в ее первозданном состоянии, сообщенное ей Богом. В докладе мысли Мартирия о красоте были сопоставлены с высказываниями сирийских и греческих авторов. В итоге иеродиакон Максим Судаков делает вывод о степени их влияния на антропологическое учение Мартирия.

Доклад на тему «Собеседование императора Юстиниана I и Церкви Востока: богословская аргументация сторон» представил Заболотный Е. А., к. и. н. (Москва, МГУ). Как известно, одной из целей религиозной политики Юстиниана I (527–565) было восстановление церковного общения между сторонниками и противниками IV Вселенского Собора в Халкидоне (451). Указанной цели служило развитие при прямом участии императора неохалкидонского богословия, представлявшего собой синтез христологии Халкидона и учения свт. Кирилла Александрийского († 444).

В ходе диалога с антихалкидонитами православная сторона была готова пойти на значительные уступки, в том числе на осуждение «Трех Глав» и ряда других крупных представителей Антиохийской школы, о чем Юстиниан впервые заявил в 532 г., во время богословского собеседования со сторонниками Севира Антиохийского († 538).

Примечательно, что в конце своего правления (562/3), заключив мир с персами, император провел аналогичное собеседование с представителями Церкви Востока — восточными сирийцами, жившими на территории Сасанидского Ирана и принадлежавшими к противоположной части христологического спектра. Разумеется, последние не могли положительно воспринять развитие неохалкидонизма, одним из следствий которого стало осуждение «Трех Глав» на V Вселенском Соборе в 553 г.

Предметом рассмотрения в докладе была богословская аргументация сторон, представленных соответственно Юстинианом и митрополитом Нисибинским Павлом († 573). Изучение этой аргументации, возможное благодаря записи диалога, сохранившейся на сирийском языке, дает возможность вписать его в контекст развития как неохалкидонской христологии, так и восточносирийского несторианского богословия.